Как сделать лежанку для таксы своими руками с фото

308

Как сделать лежанку для таксы своими руками с фото

Как сделать лежанку для таксы своими руками с фото



Эдуард Аркадьевич Асадов. Избраное

Избранное. - Смоленск: Русич, 2003. - 624 с. OCR by Ignat

ТВОРЧЕСТВО ВЫСШЕЙ ПРОБЫ

Если я скажу, что золото никогда не тускнеет, то вряд ли кого-нибудь удивлю. Оно действительно не поддается ни времени, ни щелочам, ни кислотам. То же самое происходит и спроизведениями больших и ярких мастеров искусства и литературы. К сожалению, как и золото, в жизни нашей литературные шедевры втречаются довольно редко. Впрочем, встречайся они часто - золото перестало бы быть золотом. Но они есть, и мы, чтобы не путать их с произведениями менее яркими и глубокими, привыкли называть подобные книги классикой. И мы сейчас не будем, пользуясь прежними консервативными критериями, считать классикой лишь произведения прошлых веков. Да, классика есть. Она живет и сегодня, если только внимательно ко всему приглядеться. О произведениях Эдуарда Асадова так же, как и об их авторе, мне доводилось писать и говорить в своих лекциях как в институтских аудиториях, так и по линии общества "Знание". Книги Асадова прошли самое главное и самое трудное испытание - испытание временем. Вот уже более пяти десятилетий книги Эдуарда Асадова являются едва ли не самыми любимыми и самыми читаемыми как в нашей стране, так и далеко за ее пределами. Чтобы не быть голословной, с абсолютной уверенностью скажу, что вряд ли найдется человек, который, не кривя душой, видел хотя бы раз книгу Эдуарда Асадова, пылящуюся на полках книжного магазина. Но не только испытание временем прошли эти книги, они прошли абсолютно невредимыми сквозь кислоты и щелочи завистливой и недоброжелательной критики. Почему так получилось? Ответ, как говорится, прост до смешного: да потому, что на стороне Эдуарда Асадова были миллионы читателей всех возрастов и профессий - от школьника до ветерана и от рабочего до прославленного ученого. Сразу же возникает вопрос: чем же волнуют и покоряют эти стихи читателей? Да прежде всего огромной художественной и жизненной правдой, самобытностью и неповторимостью интонаций, полифоничностью звучания. И все-таки самое главное - то, что не поддается практически никакому анализу, никаким препарированиям критики, короче говоря, то, что Михаил Исаковский назвал когда-то "секретом поэзии", а именно - литературный талант. Каких бы тем ни касался Асадов, о чем бы он ни писал, это всегда интересно и ярко, это всегда волнует душу. Обратите внимание на широту и многогранность его палитры, на глубину и страстность каждой его строки. Тут и горячие, полные предельных эмоций стихи на гражданские темы, такие как "Реликвии страны", "Россия начиналась не с меча!", "Иванам непомнящим родства", знаменитая "Трусиха", "Моя звезда" и другие. Тут и пронизанные лиризмом, то нежные, то проникновенно-доверительные тихи о любви. Асадов любит не только людей и родную землю. Он любит все фото светлого интерьера живое на ней. Немного найдется у нас поэтов, у которых было бы столько образных, ярких и глубоко взволнованных стихов о природе. Есть в творчестве Асадова один совершенно уникальный и до трепета взволнованный цикл о наших четвероногих и крылатых друзьях. Вспомните стихи этого цикла: "Медвежонок", "Бенгальский тигр", "Пеликан", "Баллада о буланом Пенсионере", "Яшка", "Зарянка" и, может быть, самое знаменитое стихотворение этого цикла "Стихи о рыжей дворняге". После Сергея Есенина ни один поэт в нашей литературе не мог бы похвастать таким удивительным циклом. При этом автор не просто любит, но проникает в душу каждой лошади, пеликана, медвежонка или собаки. Откуда в стихаха Асадова столько силы, мужества, столько неукротимой страсти в борьбе за правду, совесть, за красоту человеческих отношений, за все прекрасное на земле? Откуда черпает он темы для своих произведений? Ответим уверенно: прежде всего из жизни! Из той самой жизни, в борьбе за которую Эдуард Асадов отдал едва ли не все, что может отдать, сражаясь за нее, человек! Напомним же короко некоторые вехи его биографии. Эдуард Аркадьевич Асадов родился седьмого сентября 1923 года в Туркмении, в городе Мары, в армянской семье. Родители будущего поэта, Лидия Ивановна и Аркадий Григорьевич, были школьными учителями, воспитавшими в сыне с первых лет его жизни честность, благородство, искренность и вообще самые светлые качества души. К сожалению, отец Эдуарда умер очень рано, когда мальчику было только пять лет. И Лидия Ивановна переехала с сыном на Урал, в Свердловск (ныне Екатеринбург), туда, где жил дедушка будущего поэта, Иван Калустович Курдов, которого Эдуард Аркадьевич называл потом с доброй улыбкой "историческим дедушкой". А дедушка-то и в самом деле был историческим. Живя в Астрахани, он с 1885 по 1887 год служил секретарем-переписчиком у Николая Гавриловича Чернышевского, после того, как тот возвратился из Вилюйской ссылки, и навсегда проникся его высокими философскими идеалами. В 1887 году по совету Чернышевского он поступил в Казанский университет, где познакомился со студентом Володей Ульяновым и участвовал вместе с ним в деле организации нелегальных студенческих библиотек. В дальнейшем, окончив естественный факультет университета, он работал на Урале земским врачом. Глубина и неординарность мышления Ивана Калустовича оказали огромное влияние на формирование души внука, на его веру и совесть, в доброту, горячую любовь к людям. Первые свои стихи Эдуард написал в восьмилетнем возрасте. И в дальнейшем писал их и в школьные годы, и на фронте, и в госпитальной палате, и вообще всегда и везде. В 1938 году Лидия Ивановна переехала с сыном в Москву, где Эдуард продолжал учиться, он мечтал о поступлении в Литературный институт и с головой погрузился в книги, молодежные споры и поэзию, продолжая писать запальчивые и взволнованные стихи. Выпускной бал в 38-ой московской школе состоялся 14 июня 1941 года, а ровно через неделю - война. И Эдуард Асадов, не дожидаясь призыва, с первых же дней уходит на фронт добровольцем. Воевал он на четырех фронтах - Волховском, Ленинградском, Северо-Кавказском и 4-м Украинском. И за годы войны прошел путь от наводчика орудия до офицера, командира батареи Гвардейских минометов "Катюши"). В боях за освобождение Севастополя в ночь с 3 на 4 мая 1944 года при выполнении важнейшего боевого задания лейтенант Асадов был тяжело ранен и навсегда потерял зрение. Но даже обрушенный в тяжелейшее горе, он не потерял ни мужества, ни души, ни веры в светлые идеалы. Смыслом его жизни была поэзия. И в госпитале междк операциями он упорно продолжает писать стихи, которые впоследствии были одобрены сначала мэтром нашей литературы Корнеем Ивановичем Чуковским, а затем и приемной комиссией Литературного института им. Горького. Далее пять лет учебы в институте, напряженных, упорных и трудных, пять победоносных ступеней и в учебе, и в творчестве. Пять лет без единой тройки и как результат - диплом с отличием, так называемый "красный диплом", и в год окончания института (в 1951 г.) первая книга стихов "Светлые дороги". И снова годы горячего и упорнейшего труда и все новые и новые книги. До настоящего времени их выпущено всего тридцать пять. И каждая новая книга, это, без всяких преувеличений, новый прорыв в прекрасное. Как живет, над чем сегодня работает и за что ратует Эдуард Асадов? На это в значительной мере ответит книга, которую вы держите в руках. В ней опубликованы и стихи, которые вы любите с давних пор, и огромное количество новых произведений. Несмотря на постигшее его громадное горе - смерть от сердечного приступа близкого друга и талантливой артистки Галины Валентиновны Асадовой (Разумовской), жены поэта, - он, проявив самые сильные стороны своей души, продолжает упорно работать! Глубочайшее ему за это спасибо! Пожелаем же Эдуарду Аркадьевичу Асадову новых творческих успехов, здоровья и счастья!

АЛЕКСАНДРА ЗОСИМОВА,

кандидат филологических наук

СТИХОТВОРЕНИЯ

ДОРОЖИТЕ СЧАСТЬЕМ, ДОРОЖИТЕ!

Дорожите счастьем, дорожите! Замечайте, радуйтесь, берите Радуги, рассветы, звезды глаз -- Это все для вас, для вас, для вас. Услыхали трепетное слово -- Радуйтесь. Не требуйте второго. Не гоните время. Ни к чему. Радуйтесь вот этому, ему! Сколько песне суждено продлиться? Все ли в мире может повториться? Лист в ручье, снегирь, над кручей вяз... Разве это будет тыщу раз! На бульваре освещают вечер Тополей пылающие свечи. Радуйтесь, не портите ничем Ни надежды, ни любви, ни встречи! Лупит гром из поднебесной пушки. Дождик, дождь! На лужицах веснушки. Крутит, пляшет, бьет по мостовой Крупный дождь в орех величиной. Если это чудо пропустить, Как тогда уж и на свете жить?! Все, что мимо сердца пролетело, Ни за что потом не возвратить! Хворь и ссоры временно оставьте, Вы их все для старости оставьте. Постарайтесь, чтобы хоть сейчас Эта "прелесть" миновала вас. Пусть бормочут скептики до смерти. Вы им, желчным скептикам, не верьте -- Радости ни дома, ни в пути Злым глазам, хоть лопнуть, - не найти! А для очень, очень добрых глаз Нет ни склок, ни зависти, ни муки. Радость вам сама протянет руки, Если сердце светлое у вас. Красоту увидеть в некрасивом, Разглядеть в ручьях разливы рек! Кто умеет в буднях быть счастливым, Тот и впрямь счастливый человек! И поют дороги и мосты, Краски леса и ветра событий, Звезды, птицы, реки и цветы: Дорожите счастьем, дорожите! 1968 г.

x x x

Я могу тебя очень ждать, Долго-долго и верно-верно, И ночами могу не спать Год, и два, и всю жизнь, наверно. Пусть листочки календаря Облетят, как листва у сада, Только знать бы, что все не зря, Что тебе это вправду надо! Я могу за тобой идти По чащобам и перелазам, По пескам, без дорог почти, По горам, по любому пути, Где и черт не бывал ни разу! Все пройду, никого не коря, Одолею любые тревоги, Только знать бы, что все не зря, Что потом не предашь в дороге. Я могу для тебя отдать Все, что есть у меня и будет. Я могу за тебя принять Горечь злейших на свете судеб. Буду счастьем считать, даря Целый мир тебе ежечасно. Только знать бы, что все не зря, Что люблю тебя не напрасно! 1968 г.

РОССИЯ НАЧИНАЛАСЬ НЕ С МЕЧА!

Россия начиналась не с меча, Она с косы и плуга начиналась. Не потому, что кровь не горяча, А потому, что русского плеча Ни разу в жизни злоба не касалась... И стрелами звеневшие бои Лишь прерывали труд ее всегдашний. Недаром конь могучего Ильи Оседлан был хозяином на пашне. В руках, веселых только от труда, По добродушью иногда не сразу Возмездие вздымалось. Это да. Но жажды крови не было ни разу. А коли верх одерживали орды, Прости, Россия, беды сыновей. Когда бы не усобицы князей, То как же ордам дали бы по мордам! Но только подлость радовалась зря. С богатырем недолговечны шутки: Да, можно обмануть богатыря, Но победить - вот это уже дудки! Ведь это было так же бы смешно, Как, скажем, биться с солнцем и луною, Тому порукой - озеро Чудское, Река Непрядва и Бородино. И если тьмы тевтонцев иль Батыя Нашли конец на родине моей, То нынешняя гордая Россия Стократ еще прекрасней и сильней! И в схватке с самой лютою войною Она и ад сумела превозмочь. Тому порукой - города-герои В огнях салюта в праздничную ночь! И вечно тем сильна моя страна, Что никого нигде не унижала. Ведь доброта сильнее, чем война, Как бескорыстье действеннее жала. Встает заря, светла и горяча. И будет так вовеки нерушимо. Россия начиналась не с меча, И потому она непобедима! 1974 г.

ДОРОГИЕ ОКОВЫ

Россия без каждого из нас обойтись может. Но никто из нас не может обойтись без России. И.С. Тургенев Париж. Бужеваль. Девятнадцатый век. В осеннем дожде пузырятся лужи. А в доме мучится человек: Как снег, голова, борода, как снег, И с каждой минутой ему все хуже... Сейчас он слабей, чем в сто лет старик, Хоть был всем на зависть всегда гигантом: И ростом велик, и душой велик, А главное - это велик талантом! И пусть столько отдано лет и сил И этой земле, и друзьям французским, Он родиной бредил, дышал и жил, И всю свою жизнь безусловно был Средь русских, наверное, самым русским. Да, в жилах и книгах лишь русская кровь, И все-таки, как же все в мире сложно! И что может сделать порой любовь - Подчас даже выдумать невозможно! Быть может, любовь - это сверхстрана, Где жизнь и ласкает, и рвет, и гложет, И там, где взметает свой стяг она, Нередко бывает побеждена И гордость души, и надежда тоже. Ну есть ли на свете прочнее крепи, Чем песни России, леса и снег, И отчий язык, города и степи... Да, видно, нашлись посильнее цепи, К чужому гнезду приковав навек. А женщина смотрится в зеркала И хмурится: явно же не красавица. Но рядом - как праздник, как взлет орла, Глаза, что когда-то зажечь смогла, И в них она дивно преображается. Не мне, безусловно, дано судить Чужие надежды, и боль, и счастье, Но, сердцем ничьей не подсуден власти, Я вправе и мыслить, и говорить! Ну что ему было дано? Ну что? Ждать милостей возле чужой постели? Пылать, сладкогласные слыша трели? И так до конца? Ну не то, не то! Я сам ждал свиданья и шорох платья, И боль от отчаянно-дорогого, Когда мне протягивали объятья, Еще не остывшие от другого... И пусть я в решеньях не слишком скор, И все ж я восстал против зла двуличья! А тут до мучений, до неприличья В чужом очаге полыхал костер... - О, да, он любил, - она говорила, - Но я не из ласковых, видно, женщин. Я тоже, наверно, его любила, Но меньше, признаться, гораздо меньше. Да, меньше. Но вечно держала рядом, Держала и цель-то почти не пряча. Держала объятьями, пылким взглядом, И голосом райским, и черным адом Сомнений и мук. Ну а как иначе?! С надменной улыбкою вскинув бровь, Даря восхищения и кошмары, Брала она с твердостью вновь и вновь И славу его, и его любовь, Доходы с поместья и гонорары. Взлетают и падают мрак и свет, Все кружится: окна, шкафы, столы. Он бредит... Он бредит... А может быть, нет? "Снимите, снимите с меня кандалы..." А женщина горбится, словно птица, И смотрит в окошко на тусклый свет. И кто может истинно поручиться, Вот жаль ей сейчас его или нет?.. А он и не рвется, видать, смирился, Ни к спасским лесам, ни к полям Москвы. Да, с хищной любовью он в книгах бился, А в собственной жизни... увы, увы... Ведь эти вот жгучие угольки - Уедешь - прикажут назад вернуться. И ласково-цепкие коготки, Взяв сердце, вовеки не разомкнутся. Он мучится, стонет... То явь, то бред... Все ближе последнее одиночество... А ей еще жить чуть не тридцать лет, С ней родина, преданный муж. Весь свет И пестрое шумно-живое общество. Что меркнет и гаснет: закат? Судьба? Какие-то тени ползут в углы... А в голосе просьба, почти мольба: - Мне тяжко... Снимите с меня кандалы... Но в сердце у женщины немота, Не в этой душе просияет пламя. А снимет их, может быть, только ТА, В чьем взгляде и холод, и пустота, Что молча стоит сейчас за дверями. И вот уж колеса стучат, стучат, Что кончен полон. И теперь впервые (Уж нету нужды в нем. Нужны живые!) Он едет навечно назад... назад... Он был и остался твоим стократ, Прими же в объятья его, Россия! 13 октября 1996 г. Красновидово-Москва

РЕЛИКВИИ СТРАНЫ

Скажи мне: что с тобой, моя страна? К какой сползать нам новой преисподней, Когда на рынках продают сегодня Знамена, и кресты, и ордена?! Неважно, как реликвию зовут: Георгиевский крест иль орден Ленина, Они высокой славою овеяны, За ними кровь, бесстрашие и труд! Ответьте мне: в какой еще стране Вы слышали иль где-нибудь встречали, Чтоб доблесть и отвагу на войне На джинсы с водкой запросто меняли! В каком, скажите, царстве-государстве Посмели бы об армии сказать Не как о самом доблестном богатстве, А как о зле иль нравственном распадстве, Кого не жаль хоть в пекло посылать?! Не наши ли великие знамена, Что вскинуты в дыму пороховом Рукой Петра, рукой Багратиона И Жукова! - без чести и закона Мы на базарах нынче продаем! Пусть эти стяги разными бывали: Андреевский, трехцветный или красный, Не в этом суть, а в том, над чем сияли, Какие чувства люди в них влагали И что жило в них пламенно и властно! Так повелось, что в битве, в окруженье, Когда живому не уйти без боя, Последний вомн защищал в сраженье Не жизнь свою, а знамя полковое. Так как же мы доныне допускали, Чтоб сопляки ту дедовскую славу, Честь Родины, без совести и права, Глумясь, на рынках запросто спускали! Любой народ на свете бережет Реликвии свои, свои святыни. Так почему же только наш народ Толкают нынче к нравственной трясине?! Ну как же докричаться? Как сказать, Что от обиды и знамена плачут! И продавать их - значит предавать Страну свою и собственную мать Да и себя, конечно же, в придачу! Вставайте ж, люди, подлость обуздать! Не ждать же вправду гибели и тризны, Не позволяйте дряни торговать Ни славою, ни совестью Отчизны! 1992 г.

ПЕРЕКРОЙКА

Сдвинув вместе для удобства парты, Две "учебно-творческие музы" Разложили красочную карту Бывшего Советского Союза. Молодость к новаторству стремится, И, рождая новые привычки, Полная идей географичка Режет карту с бойкой ученицей. Все летит со скоростью предельной, Жить, как встарь, - сегодня не резон! Каждую республику отдельно С шуточками клеят на картон. Гордую, великую державу, Что крепчала сотни лет подряд, Беспощадно ножницы кроят, И - прощай величие и слава! От былых дискуссий и мытарств Не осталось даже и подобья: Будет в школе новое пособье - "Карты иностранных государств". И, свершая жутковатый "труд", Со времен Хмельницкого впервые Ножницы напористо стригут И бегут, безжалостно бегут Между Украиной и Россией. Из-за тучи вырвался закат, Стала ярко-розовою стенка. А со стенки классики глядят: Гоголь, Пушкин. Чехов и Шевченко. Луч исчез и появился вновь. Стал багрянцем наливаться свет. Показалось вдруг, что это кровь Капнула из карты на паркет... Где-то глухо громыхают грозы, Ветер зябко шелестит в ветвях, И блестят у классиков в глазах Тихо навернувшиеся слезы... 17 февраля 1992 г. Москва

ОДНО ПИСЬМО

Как мало все же человеку надо! Одно письмо. Всего-то лишь одно. И нет уже дождя над мокрым садом, И за окошком больше не темно... Зажглись рябин веселые костры, И все вокруг вишнево-золотое... И больше нет ни нервов, ни хандры, А есть лишь сердце радостно-хмельное! И я теперь богаче, чем банкир. Мне подарили птиц, рассвет и реку, Тайгу и звезды, море и Памир. Твое письмо, в котором целый мир. Как много все же надо человеку! 1965 г.

ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ?

Что же такое счастье? Одни говорят: "Это страсти: Карты, вино, увлеченья - Все острые ощущенья". Другие верят, что счастье - В окладе большом и власти, В глазах секретарш плененных И трепете подчиненных. Третьи считают, что счастье - Это большое участье: Забота, тепло, внимание И общность переживания. По мненью четвертых, это - С милой сидеть до рассвета, Однажды в любви признаться И больше не расставаться. Еще есть такое мнение, Что счастье - это горение: Поиск, мечта, работа И дерзкие крылья взлета. А счастье, по-моему, просто Бывает разного роста: От кочки и до Казбека,- В зависимости от человека! 1966 г.

ГРЯДУЩИЙ ДЕНЬ

Скажите, неужто рехнулся свет? Ведь круглые сутки зимой и летом От телеистерик спасенья нет, И, бурно кидаясь то в явь, то в бред, Плюют политикою газеты! Законность? Порядок? - Ищи-свищи! Вперед, кто плечисты и кто речисты! И рвутся к кормушкам политхлыщи И всякого рода авантюристы! Сначала поверили: пробил час! Да здравствует гласность и демократия! А после увидели: глас-то глас, Да что-то уж слишком крепки объятия... Был ветер, что гнул по своим канонам, Сегодня ты ветром иным гоним. Вчера поклонялись одним иконам, Теперь хоть умри, но молись другим. И часто все крики о демократии Толкают нас в хаос, как в темный лес. Да, партий полно, только сколько партий Куда посуровей КПСС! И как демократию понимать? Тебе объяснят горячо и дружно: Что правых бранить - хорошо и нужно. А левых - ни-ни! И не смей мечтать! Ругали безжалостно партократию За должности, дачи и спецпайки, Но перед алчностью "демократии" Партийные боссы почти щенки! И все же я верю: часы пробьют! А с кем я? Отвечу без слов лукавых, Что я ни за левых и ни за правых, А с теми, кто все же еще придут! Придут и задушат пожар инфляций, И цены все двинут наоборот, И, больше не дав уже издеваться, Поднимут с колен свой родной народ! Не зря же о правде в сиянье света Мечтали поэты во все века, И раз этой верой земля согрета, То тут хоть убей, но свершится это, И день тот наступит наверняка! 1991 г.

МИКРОКЛИМАТ

День и ночь за окном обложные дожди, Все промокло насквозь: и леса, и птицы. В эту пору, конечно, ни почты не жди, Да и вряд ли какой-нибудь гость постучится. Реки хмуро бурлят, пузырятся пруды. Все дождем заштриховано, скрыто и смыто. На кого и за что так природа сердита И откуда берет она столько воды?! Небо, замысла скверного не тая, Все залить вознамерилось в пух и прах. Даже странно представить, что есть края, Где почти и не ведают о дождях. Где сгорают в горячих песках следы И ни пятнышка туч в небесах седых, Где родник или просто стакан воды Часто ценят превыше всех благ земных. Дождь тоской заливает луга и выси, Лужи, холод да злющие комары. Но душа моя с юности не зависит Ни от хмурых дождей, ни от злой жары. И какой ни придумает финт природа, Не навеет ни холод она, ни сплин. Ведь зависит внутри у меня погода От иных, совершенно иных причин. Вот он - мудрый и очень простой секрет: Если что-то хорошее вдруг свершилось, Как погода бы яростно ни бесилась, В моем сердце хохочет весенний свет! Но хоть трижды будь ласковою природа, Только если тоска тебя вдруг грызет, То в душе совершенно не та погода, В ней тогда и бураны, и снег, и лед. Дождь гвоздит по земле, и промозглый ветер Плющит капли о стекла и рвет кусты. Он не знает, чудак, о прекрасном лете, О моем, о веселом и добром лете, Где живет красота, и любовь, и ты... 1990 г.

"ВЕСЕЛЬЕ РУСИ"

Веселье Руси - есть пити. Владимир Мономах Кто твердит, что веселье России есть пити? Не лгите! У истории нашей, у всей нашей жизни спроси, Обращаюсь ко всем: укажите перстом, докажите, Кто был счастлив от пьянства у нас на Великой Руси?! Говорил стольный князь те слова или нет - неизвестно. Если ж он даже где-то за бражным столом пошутил, То не будем смешными, а скажем и гордо, и честно, Что не глупым же хмелем он русские земли сплотил. А о том, что без пьянства у нас на Руси невозможно, Что за рюмку любой даже душу согласен отдать, Эта ложь так подла, до того непотребно-ничтожна, Что за это, ей-богу, не жаль и плетьми отрезвлять! Что ж, не будем скрывать, что на праздник и вправду варили Брагу, пиво и мед, что текли по густой бороде. Но сердца хлеборобов не чарой бездумною жили, А пьянели от счастья лишь в жарком до хмеля труде. На земле могут быть и плохими, и светлыми годы, Человек может быть и прекрасный, и мелочно-злой, Только нет на планете ни мудрых, ни глупых народов, Как и пьяниц-народов не видел никто под луной. Да, меды на Руси испокон для веселья варили. Что ж до водки - ее и в глаза не видали вовек. Водку пить нас, увы, хорошо чужеземцы учили - Зло творить человека научит всегда человек! Нет, в себя же плевать нам, ей-богу, никак не годится. И зачем нам лукавить и прятать куда-то концы. Если водку везли нам за лес, за меха и пшеницу Из земель итальянских ганзейские хваты-купцы. А о пьянстве российском по всем заграницам орали Сотни лет наши недруги, подлою брызжа слюной, Оттого, что мы это им тысячу раз ПОЗВОЛЯЛИ И в угоду им сами глумились подчас над собой. А они еще крепче на шее у родины висли И, хитря, подымали отчаянный хохот и лай, Дескать, русский - дурак, дескать, нет в нем ни чувства, ни мысли, И по сути своей он пьянчуга и вечный лентяй. И, кидая хулу и надменные взгляды косые, А в поклепы влагая едва ли не душу свою, Не признались нигде, что великих сынов у России, Может, всемеро больше, чем в их заграничном раю. Впрочем, что там чужие! Свои же в усердии зверском (А всех злее, как правило, ранит ведь свой человек) Обвинили народ свой едва ль не в запойстве вселенском И издали указ, о каком не слыхали вовек! И летели приказы, как мрачно-суровые всадники, Видно, грозная сила была тем приказам дана, И рубили, рубили повсюду в стране виноградники, И губились безжалостно лучшие марки вина... Что ответишь и скажешь всем этим премудрым законщикам, Что, шагая назад, уверяли, что мчатся вперед, И которым практически было плевать на народ И на то, что мильоны в карманы летят к самогонщикам. Но народ в лицемерье всегда разбирается тонко. Он не слушал запретов и быть в дураках не желал. Он острил и бранился, он с вызовом пил самогонку И в хвостах бесконечных когда-то за водкой стоял. Унижали народ. До чего же его унижали! То лишали всех прав в деспотично-свинцовые дни, То о серости пьяной на всех перекрестках кричали, То лишали товаров, то слова и хлеба лишали, То считали едва ли не быдлу тупому сродни. А народ все живет, продолжая шутить и трудиться, Он устало чихает от споров идей и систем, Иногда он молчит, иногда обозленно бранится И на митинги ходит порой неизвестно зачем. Но когда-то он все же расправит усталые плечи И сурово посмотрит на все, что творится кругом. И на все униженья и лживо-крикливые речи Грохнет по столу грозно тяжелым своим кулаком. И рассыплются вдребезги злобные, мелкие страсти, Улыбнется народ: "Мы вовеки бессмертны, страна!" И без ханжества в праздник действительной правды и счастья Выпьет полную чашу горящего солнцем вина! 1990 г.

ПАДАЕТ СНЕГ

Падает снег, падает снег - Тысячи белых ежат... А по дороге идет человек, И губы его дрожат. Мороз под шагами хрустит, как соль, Лицо человека - обида и боль, В зрачках два черных тревожных флажка Выбросила тоска. Измена? Мечты ли разбитой звон? Друг ли с подлой душой? Знает об этом только он Да кто-то еще другой. Случись катастрофа, пожар, беда - Звонки тишину встревожат. У нас милиция есть всегда И "Скорая помощь" тоже. А если просто: падает снег И тормоза не визжат, А если просто идет человек И губы его дрожат? А если в глазах у него тоска - Два горьких черных флажка? Какие звонки и сигналы есть, Чтоб подали людям весть?! И разве тут может в расчет идти Какой-то там этикет, Удобно иль нет к нему подойти, Знаком ты с ним или нет? Падает снег, падает снег, По стеклам шуршит узорным. А сквозь метель идет человек, И снег ему кажется черным... И если встретишь его в пути, Пусть вздрогнет в душе звонок, Рванись к нему сквозь людской поток. Останови! Подойди! 1964 г.

ЛЮБОВЬ И ТРУСОСТЬ

Почему так нередко любовь непрочна? Несхожесть характеров? Чья-то узость? Причин всех нельзя перечислить точно, Но главное все же, пожалуй, трусость. Да, да, не раздор, не отсутствие страсти, А именно трусость - первопричина. Она-то и есть та самая мина, Что чаще всего подрывает счастье. Неправда, что будто мы сами порою Не ведаем качеств своей души. Зачем нам лукавить перед собою, В основе мы знаем и то и другое, Когда мы плохи и когда хороши. Пока человек потрясений не знает, Не важно - хороший или плохой, Он в жизни обычно себе разрешает Быть тем, кто и есть он. Самим собой. Но час наступил - человек влюбляется Нет, нет, на отказ не пойдет он никак. Он счастлив. Он страстно хочет понравиться. Вот тут-то, заметьте, и появляется Трусость - двуличный и тихий враг. Волнуясь, боясь за исход любви И словно стараясь принарядиться, Он спрятать свои недостатки стремится, Она - стушевать недостатки свои. Чтоб, нравясь быть самыми лучшими, первыми, Чтоб как-то "подкрасить" характер свой, Скупые на время становятся щедрыми, Неверные - сразу ужасно верными. А лгуньи за правду стоят горой. Стремясь, чтобы ярче зажглась звезда, Влюбленные словно на цыпочки встали И вроде красивей и лучше стали. "Ты любишь?" - "Конечно!" "А ты меня?" - "Да!" И все. Теперь они муж и жена. А дальше все так, как случиться и должно: Ну сколько на цыпочках выдержать можно?! Вот тут и ломается тишина... Теперь, когда стали семейными дни, Нет смысла играть в какие-то прятки. И лезут, как черти, на свет недостатки, Ну где только, право, и были они? Эх, если б любить, ничего не скрывая, Всю жизнь оставаясь самим собой, Тогда б не пришлось говорить с тоской: "А я и не думал, что ты такая!" "А я и не знала, что ты такой!" И может, чтоб счастье пришло сполна, Не надо душу двоить свою. Ведь храбрость, пожалуй, в любви нужна Не меньше, чем в космосе или в бою! 1967 г.

ДВАДЦАТЫЙ ВЕК

Ревет в турбинах мощь былинных рек, Ракеты, кванты, электромышленье... Вокруг меня гудит двадцатый век, В груди моей стучит его биенье. И если я понадоблюсь потом Кому-то вдруг на миг или навеки, Меня ищите не в каком ином, А пусть в нелегком, пусть в пороховом, Но именно в моем двадцатом веке. Ведь он, мой век, и радио открыл, И в космос взмыл быстрее ураганов, Кино придумал, атом расщепил И засветил глаза телеэкранов. Он видел и свободу и лишенья, Свалил фашизм в пожаре грозовом, И верю я, что все-таки о нем Потомки наши вспомнят с уваженьем. За этот век, за то, чтоб день его Все ярче и добрее разгорался, Я не жалел на свете ничего И даже перед смертью не сгибался! И, горячо шагая по планете, Я полон дружбы к веку моему. Ведь как-никак назначено ему, Вот именно, и больше никому, Второе завершить тысячелетье. Имеет в жизни каждый человек И адрес свой, и временные даты. Даны судьбой и мне координаты: "СССР. Москва. Двадцатый век". И мне иного адреса не надо. Не знаю, как и много ль я свершил? Но ели я хоть что-то заслужил, То вот чего б я пожелал в награду: Я честно жил всегда на белом свете, Так разреши, судьба, мне дошагать До новогодней смены двух столетий, Да что столетий - двух тысячелетий, И тот рассвет торжественный обнять! Я представляю, как все это будет: Салют в пять солнц, как огненный венец. Пять миллионов грохнувших орудий И пять мильярдов вспыхнувших сердец! Судьба моя, пускай дороги круты, Не обрывай досрочно этот путь. Позволь мне ветра звездного глотнуть И чрез границу руку протянуть Из века в век хотя бы на минуту! И в тишине услышать самому Грядущей эры поступь на рассвете, И стиснуть руку дружески ему - Веселому потомку моему, Что будет жить в ином тысячелетье. А если все же мне не суждено Шагнуть на эту сказочную кромку, Ну что ж, я песней постучусь в окно. Пусть эти строки будут все равно Моим рукопожатием потомку! 1976 г.

ТРУСИХА

Шар луны под звездным абажуром Озарял уснувший городок. Шли, смеясь, по набережной хмурой Парень со спортивною фигурой И девчонка - хрупкий стебелек. Видно, распалясь от разговора, Парень между прочим рассказал, Как однажды в бурю ради спора Он морской залив переплывал, Как боролся с дьявольским теченьем, Как швыряла молнии гроза. И она смотрела с восхищеньем В смелые горячие глаза... А потом, вздохнув, сказала тихо: - Я бы там от страха умерла. Знаешь, я ужасная трусиха, Ни за что б в грозу не поплыла! Парень улыбнулся снисходительно, Притянул девчонку не спеша И сказал: - Ты просто восхитительна, Ах ты, воробьиная душа! Подбородок пальцем ей приподнял И поцеловал. Качался мост, Ветер пел... И для нее сегодня Мир был сплошь из музыки и звезд! Так в ночи по набережной хмурой Шли вдвоем сквозь спящий городок Парень со спортивною фигурой И девчонка - хрупкий стебелек. А когда, пройдя полоску света, В тень акаций дремлющих вошли, Два плечистых темных силуэта Выросли вдруг как из-под земли. Первый хрипло буркнул: - Стоп, цыпленки! Путь закрыт, и никаких гвоздей! Кольца, серьги, часики, деньжонки - Все, что есть, на бочку, и живей! А второй, пуская дым в усы, Наблюдал, как, от волненья бурый, Парень со спортивною фигурой Стал, спеша, отстегивать часы. И, довольный, видимо, успехом, Рыжеусый хмыкнул: - Эй, коза! Что надулась?! - И берет со смехом Натянул девчонке на глаза. Дальше было все как взрыв гранаты: Девушка беретик сорвала И словами: - Мразь! Фашист проклятый!- Как огнем, детину обожгла. - Наглостью пугаешь? Врешь, подонок! Ты же враг! Ты жизнь людскую пьешь!- Голос рвется, яростен и звонок: - Нож в кармане? Мне плевать на нож! За убийство "стенка" ожидает. Ну а коль от раны упаду, То запомни: выживу, узнаю! Где б ты ни был - все равно найду! И глаза в глаза взглянула твердо. Тот смешался: - Ладно... Тише, гром...- А второй промямлил: - Ну их к черту! - И фигуры скрылись за углом. Лунный диск, на млечную дорогу Выбравшись, шагал наискосок И смотрел задумчиво и строго Сверху вниз на спящий городок, Где без слов по набережной хмурой Шли, чуть слышно гравием шурша, Парень со спортивною фигурой И девчонка - "слабая натура", "Трус" и "воробьиная душа". 1963 г.

РАЗНЫЕ НАТУРЫ

Да, легко живет, наверно, тот, Кто всерьез не любит никого. Тот, кто никому не отдает Ни души, ни сердца своего. У него - ни дружбы, ни любви, Ибо втайне безразличны все. Мчит он, как по гладкому шоссе, С равнодушным холодком в крови. И, ничьей бедой не зажжено, Сердце ровно и спокойно бьется, А вот мне так в мире не живется, Мне, видать, такого не дано. Вот расстанусь с другом и тоскую, Сам пишу и жду, чтоб вспомнил он. Встречу подлость - бурно протестую, Ну, буквально лезу на рожон! Мне плевать на злобную спесивость, Пусть хоть завтра вздернут на суку! Не могу терпеть несправедливость И смотреть на подлость не могу! Видимо, и в прошлом, и теперь Дал мне бог привязчивое сердце, И для дружбы я не то что дверцу, А вовсю распахиваю дверь! Впрочем, дружба - ладно. Чаще проще: Где-нибудь на отдыхе порой Свел знакомство на прогулке в роще С доброю компанией живой. Встретились и раз, и пять, и восемь, Подружились, мыслями зажглись, Но уже трубит разлуку осень, Что поделать? Жизнь - ведь это жизнь! Люди разлетелись. И друг друга, Может, и не будут вспоминать. Только мне разлука - злая вьюга, Не терплю ни рвать, ни забывать. А порой, глядишь, и так случится: В поезде соседи по вагону Едут. И покуда поезд мчится, Все в купе успели подружиться По дорожно-доброму закону. А закон тот вечно обостряет Чувства теплоты и доброты. И уже знаком со всеми ты, И тебя все превосходно знают. Поверяют искренно и тихо Ворох тайн соседям, как друзьям. И за чаем или кружкой пива Чуть не душу делят пополам. И по тем же взбалмошным законам (Так порой устроен человек) - Не успели выйти из вагона, Как друг друга в городских трезвонах Позабыли чуть ли не на век! Вот и мне бы жить позабывая, Сколько раз ведь получал урок! Я ж, как прежде, к людям прикипаю И сижу, и глупо ожидаю Кем-нибудь обещанный звонок. А любви безжалостные муки?! Ведь сказать по правде, сколько раз Лгали мне слова и лгали руки. Лгали взгляды преданнейших глаз! Кажется, и понял, и измерил Много душ и множество дорог, Все равно: при лжи не лицемерил И, подчас, по-идиотски верил И привыкнуть к лжи никак не мог. Не хвалю себя и не ругаю, Только быть другим не научусь. Все равно, встречаясь, - доверяю, Все равно душою прикипаю И ужасно трудно расстаюсь!.. Ну, а если б маг или святой Вдруг сказал мне: - Хочешь превращу В существо с удачливой душой, Сытой и бесстрастно-ледяной? - Я сказал бы тихо: - Не хочу... 1993 г.

СКОЛЬКО ЛЕТ МЫ НЕ

ВИДЕЛИСЬ С ВАМИ Сколько лет мы не виделись с вами - Даже страшно уже считать! Как в упряжке с лихими конями, Прогремели года бубенцами, И попробуй теперь догнать! Ах, как мчались они сквозь вьюги! Как нам веру и память жгли! Но забыть-то мы друг о друге, Что б там ни было, не смогли! Впрочем, если б и захотели, Как там, может быть, ни смешно, Все равно бы ведь не сумели, Не сумели бы все равно! Чувства - страшная это сила! И каким бы ветрам ни выть, Слишком много у нас их было, Чтоб хоть что-нибудь изменить. Жизнь не вечно горит жар-птицей. И, признаться, что, хмуря бровь, Нам случалось не раз сразиться, Огорчаться и вновь мириться, И восторгами вспыхнуть вновь. Все же, как бы жизнь ни штормила, Только искренность наших фраз, Честность чувства и правды силу Нам ни разу не нужно было Проверять, ну хотя бы раз. Никаких-то мы тайн не держали, И, теплом согревая речь, Друг о друге всегда мы знали Каждый шаг или вздох. Едва ли Не от детства до наших встреч. У людей есть любые чудачества, Качеств множество у людей. Но прадивость - вот это качество Было, кажется, всех важней! Звезды с вьюгой, кружась, колышатся, Бьет за стенкой двенадцать раз... Как живется вам? Как вам дышится? Что на сердце сейчас у вас? То ли радостью новой мучитесь, То ль мечтаете в тишине? Ну, а что, если вдруг соскучитесь, Вот припомните и соскучит